Прославленный ремень со знаком медведя

Нашивка "Медведь в берете ВДВ"

людей: военачальников прославленных, пашей, воевод, всяких вельмож, седовласых Вот это. Да кроме того, у тебя на коленке есть знак. . Эй вы, львы и медведи, лисицы и волки и все звери лесные, хочу кое о чем вас вырежет у него из спины три ремня; а если барин рассердится, то работник. Медведь .. Примите, пожалуйста, в знак признанья .. не управляет собой, хоть вы его будете наказывать ремнем или рукой по мягкому месту. жизни прославленный поэт-партизан, герой войны года. Нашивки "Медведь в берете ВДВ" для оптово-розничного заказа Нагрудный знак "я отдельная гвардейская десантно-штурмовая бригада"( в/ч.

Через неделю мне начинало казаться, что я не живу, а куда-то еду в вечном общем вагоне и вагон этот еле тащится, а потом и вовсе встал, потому что впереди разобрали пути или же загнали его в тупик.

Но все привыкли, никто этого не замечает и не страдает от того, что картинка за окном не меняется. Никто не хочет сойти и побежать через поле. Я торопился жить, мне не хватало смены впечатлений, гула, толпы, мелькания лиц и разнообразия. Я подхлестывал время, плохо спал, мучился, ходил с перекошенной физиономией по пустынным улочкам, где раз в полчаса проезжала машина или ревел мотоцикл, и с трудом дожидался дня, когда каникулы кончатся.

Вперед, моя жизнь, вперед, милая! Только, пожалуйста, не останавливайся, не переводи дух. Не подсовывай мне мишуру и не сбивай с толку. Я знаю, твои главные сокровища впереди, ты не обманешь меня и покажешь все лучшее, чем богата, ничего не утаишь, и в дождливый августовский день с легким сердцем, с благодарностью судьбе за то, что Чагодай не вечен и не имеет надо мною более власти, я уеду в Москву, надеясь затеряться в ее лабиринтах и больше никогда сюда не возвращаться.

IV Закончив интернат, я легко сдал выпускные экзамены и без вступительных испытаний был зачислен в университет. Было немного жаль, что осталась неузнанной та сумасшедшая радость и гордость, какие испытывает, увидев свою фамилию в списке поступивших, обыкновенный московский, а еще лучше приехавший из Норильска, Воронежа или Саратова и ненауськанный репетиторами абитуриент.

Я не волновался, когда вытаскивал билет и меня подзывал разомлевший от жары доцент, не чувствовал ужаса, когда на четыре стремительно мелькавших часа провинциальный мальчик оказывался один на один с экзаменационной работой и задачами, о которых в школе слыхом не слыхивал.

Все это прошло мимо, как проходили и многие прочие вещи. Ощущение счастья и торжества, охватившее душу в ту минуту, когда мне открылось великолепное здание на Ленинских горах, было иным — более приглушенным, но и более глубоким.

Учиться было радостно и легко, все вокруг казалось знакомым, как язык, на котором меня учили говорить в детстве. Так было повсюду, если не считать семинаров у человека, который мало-помалу занял мои мысли и с которого начались несчастья. Маленький, сморщенный, с кривой спиной, отчего все звали его Горбунком во всяком случае, так я думал, пока не узнал, что то была его настоящая фамилияс лицом обезьяны, но с такими пронзительными глазами, что они казались не человеческими, а принадлежащими коварному троллю, с длинной неровной бородой, по которой тосковали все ножницы мира, он не выпускал изо рта сигарету и курил постоянно, будь то лекция, заседание кафедры, буфет или коридор.

Пепел дешевых сигарет без фильтра валялся повсюду, и точно так же повсюду раздавался его резкий кашель. Ему было за пятьдесят, но он не имел даже научной степени, тем не менее из года в год Евсей Наумович читал лекции и вел очень странные семинары.

Вместо теорем он разбирал токкаты Баха. Иногда целое занятие рассуждал о живописи Врубеля и поэзии Пастернака, а то гонял нас в библиотеку и заставлял изучать лингвистику и поэтику. Учил искать соответствия между математикой и музыкой и отсутствие слуха считал самым кошмарным человеческим недостатком и синонимом бездарности.

Он утверждал, что математика стоит к искусству гораздо ближе, чем к науке, главное в ней — красота, и любой по-настоящему великий художник или поэт — это шагнувший за рамки математик, в то время как каждый математик всего-навсего неудавшийся поэт или музыкант. Но зато ни один филолог и музыковед не сможет так понять искусство, как человек, знающий интегральное исчисление.

Поначалу мы были обескуражены. Потом привыкли, понимающе переглядывались и прятали улыбку. А он скрипучим, въедливым голосом вдалбливал в наши головы, что математика иррациональна, доказуемость в ней относительна и многие лишь имитируют открытия, но в действительности гений в математике встречается крайне редко, куда реже, чем в других областях знаний, однако есть люди, чьи ошибки важнее, чем правильно найденные решения. Большинство преподавателей считали его занятия тратой времени и не советовали студентам их посещать.

Ходили слухи, что Евсея Наумовича держат только из-за уродства, но для меня это ничего не значило. Я чувствовал, что за долгими рассуждениями, за многочасовыми прослушиваниями симфоний и сонат скрывается нечто важное — чего, кроме него, не знает ни одна душа. Однако при этом к самой математике он относился как к второстепенному, она представлялась ему всего лишь частью целого, и именно целое он и стремился постичь.

Хотя даже познание было не совсем точным словом. Скорее то была высочайшая степень восхищения, непонятного мне умиления, которое охватывало несчастного калеку, когда он рассуждал о любом явлении в мире — будь это музыкальное произведение, строение мироздания, теория чисел, очертание женского тела, сила медведя, запах хвои, купола новгородских храмов, грамматика санскрита, латинская поэзия, цвета радуги или карта мира, которые были для него чем-то объединены. Мне казалось, он учил нас не высшей математике, а несуществующей, еще не открытой и ему одному ведомой науке, находящейся даже не на стыке разных областей знания, а у самой границы познаваемого мира с тем, чтобы эту границу взломать и незаконно пересечь.

Возможно, он был тайным масоном, волхвом, теософом, поклонником агни-йоги и осуществлял вербовку учеников в эзотерическую секту агностиков. Может быть, все, что он преподавал, было дурачеством высшей пробы, и только по младости и неопытности я тянулся к шарлатану, желавшему с заднего крыльца пробраться к истине, и видел в нем сверхъестественное существо. Но никто не имел надо мною столько власти. При этом как человека я Горбунка не любил и испытывал брезгливость, когда мне случалось попадать к нему домой, где он изредка проводил занятия.

Жилье его напоминало не то мастерскую неудачливого художника, не то лабораторию алхимика. На стенах висели недописанные картины, изображавшие нагих женщин и фантастические пейзажи. Повсюду валялись книги, половина из которых была на иностранных языках, а вторая потемнела от столетий. Посреди комнаты стоял маленький, будто игрушечный, мольберт.

За ним — гончарный станок, верстак, пианино, открытые деревянные полки со стеклянными колбами и пыльными банками. Иногда в квартире происходили оргии, и соседи вызывали милицию.

Иногда двери запирались, и помещение погружалось в темноту и безмолвие. Там пахло раздражающе пряным. Туда приходили люди, не имевшие никакого отношения к науке, жили неделями, рассказывая про тайгу, холодные горы, северных гусей, глухарей, медведей, идущего на нерест лосося, и Горбунок слушал их жадно, сладострастно, завистливо.

Мне не нравились ни его манера говорить, ни бесчисленные бутылки, ни непотребные бабы, обхаживавшие уродца, тайно друг друга ненавидевшие, но смиревшие под его взглядом. Я был убежден, что человек, посвятивший себя разгадыванию истины, должен жить. Евсей, по-видимому, догадывался о моей неприязни и относился ко мне насмешливо, однако я терпел, потому что знал: И он знал то же самое, так что наши отношения напоминали причудливую игру.

Я догонял, а он убегал, обманывал меня, и я был похож на мальчика с сачком, который гонится за ослепительной редкой бабочкой и не может ее настичь. Каждый раз, когда казалось — вот-вот, я получу от него все, он поворачивался другой стороной, и передо мной снова открывалась так мучившая меня неизвестность. Много позже я понял, что гоняюсь не за самой бабочкой, а за ее тенью и все попытки накрыть ее обычным марлевым колпаком бессмысленны.

Если сравнить познание с исследованием темной комнаты, то я стремился выхватить фонариком ее части и их описать — он же учил своих адептов умению видеть в темноте. Иногда Горбунок собирал учеников и с одними усиленно занимался, а другим говорил, чтобы не приходили две недели или даже месяц.

Меня он не звал никогда, но время от времени я ловил на себе застывший взгляд стеклянных глаз, ставивший под сомнение наше распределение ролей охотника и жертвы, и в такие минуты меня пробирала позабытая детская дрожь.

Впрочем, в конце семестра Евсей Наумович всегда писал хорошие отзывы, благодаря чему внешне мое положение на факультете выглядело блестяще. Я получал именную стипендию, пользовался правом свободного посещения лекций и семинаров, по негласному разрешению был освобожден от всякого рода субботников, воскресников, походов на овощебазу, комсомольских собраний, политсеминаров и ленинских зачетов. Однажды обо мне даже написал статью в университетскую газету пижонистый паренек с факультета журналистики.

Воспоминание о том, как он брал интервью, впоследствии долго меня преследовало и внесло в мою душу смуту и раздор. Молодому человеку, чье имя я тогда не запомнил, зачесалось развязать мне язык, и он потащил меня в грандиозную по размерам пивнуху недалеко от окружной железной дороги в районе ВДНХ. Это было одно из тех нелепых сооружений, что остались в Москве после Олимпиады. Там было невообразимое количество народу. Пивных кружек не хватало, и пили из банок, ели воблу, курили, даже пели песни.

Иногда по дымному залу шествовал милицейский наряд, и тогда сигареты спешно кидали на пол, а потом ходили в сумерках за угол отливать, ибо туалеты в этом заведении предусмотрены не. Я понемногу прихлебывал гадкую жидкость неопределенного цвета, не находя в ней ничего приятного, а мой раскованный собеседник и, по всей видимости, здешний завсегдатай меж тем стремительно наклюкался и, вместо того чтобы допрашивать меня, стал изливать душу и жаловаться на жизнь, как трудно он поступал и едва избежал армии, как затирают его москвичи, а всюду в редакциях сидят евреи и русскому человеку, особенно из провинции, туда не пробиться, как приходится подрабатывать, чтобы достать денег и приодеться, сколько стоят его джинсы, дубленка и волчья шапка, без которых у них на факультете лучше не появляться, и все это вперемешку с обещаниями написать роман, где он выскажет все, что думает об иудейском засилье.

Слушать его было и противно, и странно. Я был одет в стократ хуже, но никогда не чувствовал себя в Москве униженным провинциалом.

Напротив, она вытащила меня из чагодайского прозябания, отнеслась бережно и нежно. Да и вообще вся моя судьба — не была ли она опровержением его пьяных жалоб? Под конец мой интервьюер едва ворочал языком, но, несмотря на пьяный угар, статью написал толковую, трогательную, с фотографией на фоне памятника Ломоносову. Видит Бог, то был единственный раз, когда я позволил себе тщеславные мысли.

И, хотя никто на факультете не сомневался, что после университета меня сразу же возьмут в аспирантуру, я играючи напишу кандидатскую диссертацию, а к тридцати годам стану доктором наук и профессором, сам я никогда не думал ни о карьере, ни об успехе. Я не хотел, чтобы математика служила мне, но мечтал оставаться ее смиренным послушником.

Мне казалось, она является ключом к некоей тайне, которую я призван разгадать. Никакие блага земного царства не могли заменить трепет этой разгадки, я жалел людей, обделенных талантом и обреченных жить обыкновенной жизнью, убогой и скучной, не знавших, чем ее разнообразить, и оттого мучившихся от безответной любви, непризнанности, бедности, зависти и болезней, и разговор с несчастным писакой, олицетворявшим в моих глазах самое жалкое, что в мире содержалось, только сильнее в этой правоте убеждал.

Я был защищен от всего дурного, что могло бы поколебать устойчивость моего сознания, между мной и миром внешним лежало непреодолимое пространство, похожее на вздувшуюся после ледохода мутную реку, за которой оставались житейские неурядицы, вражда происхождения и крови, тщеславие и неприязнь.

И все-таки бывали минуты, когда меня охватывало сомнение. За что, за какие грехи его наказали и посадили в камеру, что мнится ему в одиночестве и что за тайну он ищет в своих вычислениях? Ведь, может быть, никакой тайны нет или тайна эта заключается не в кривых линиях и красивых формулах, не в соотношении чисел, множеств и функций, а в разноцветии и разнообразии бытия, в отношениях между мужчиной и женщиной, которые он так и не познал, в дружеских пирушках, драках, ревности и соперничестве, в любви и рождении ребенка.

И даже если и найдет он что-то, откроет или выдумает, даже если прославится, не пожалеет ли о том, что его молодость прошла совсем не так, как должна она проходить — в веселии и страдании сердца, в его радостях и страстях? Я возражал глядевшему на меня из зазеркалья, что нет в жизни ничего, что бы стоило истины.

И человек призван не следовать страстям, но бороться с ними, а истину дано открыть лишь тому, кто жертвует собой, то есть девственнику и затворнику. Однако мой таинственный собеседник лишь тихо усмехался, будто знал нечто, мне неведомое, и я не мог побороть свою печаль. Я гнал ее прочь, горячился, наступал на зеркальное отражение, но однажды почувствовал, что в моем восхождении что-то нарушилось.

Не могу точно сказать, когда это произошло.

великих загадок Индии

Помню только, шли дожди. Казалось, выйдет из гранитных берегов и зальет город обыкновенно вялая река. Под ногами валялись враз облетевшие листья. В блестящих лужах отражались зыбкие фонари. По полукруглому шоссе за университетом пробегали мужчины и женщины в спортивных костюмах, и их провожали презрительными взглядами надменные молодые люди, что бродили вдоль желтых заборов, скрывавших неведомую жизнь. Я любил холмистую местность над крутой излучиной Москвы-реки.

Темный стадион на противоположном низком берегу и пустынное кафе на набережной под самым мостом, где грохотали и больше не останавливались поезда метро, трамплин и церковь. Вид мерцающего, гулкого города и окутанный сырым туманом университет за спиной. Мне там хорошо думалось и забывалось. Но в ту теплую осень, ступая по листьям в темном парке и поднимаясь по глинистым дорожкам от пенной воды, я вдруг ощутил неуверенность и безотчетный страх.

Я перестал улавливать очень тонкие и едва осязаемые вещи, в область которых вступил; они оказались враждебными, выталкивали и пугали меня, как пугал мир, от которого я бежал, и теперь боялся оказаться невостребованным нигде. О моем страхе не догадывалась покуда ни одна душа.

Я по-прежнему быстрее всех находил решение либо доказательство того, что решение невозможно, и все-таки нечто обманчивое виделось мне в удачливости, с какой покорялась чагодайскому дитяти наука и сам собой попадался из всех путей кратчайший и из всех способов легчайший.

Появлялись едва заметные трещинки, я замазывал их, маскировал, но делать это с каждым разом становилось труднее. Мои ошибки легко было приписать усталости, но Евсей спрашивал меня чаще обычного, подлавливал на растерянности, забрасывал десятками заданий и требовал, чтобы я работал на износ. Он дразнил, злил, мучал, как мучает, не имея улик, но зная свою правоту, преступника с нечистой совестью и железным алиби умный следователь.

Портсигар "Медведь ВДВ"

Надтреснутый гортанный голос, сухой, лающий кашель назойливого ментора, сопровождавший каждую выкуренную им сигарету, преследовали меня по ночам, и мне вдруг сделалось необыкновенно тяжело, будто изменился сам воздух вокруг, отнялись ноги и я оказался в условиях, при которых прежние навыки сделались ненужными, а потребовались совершенно иные, которых у меня не.

Все это были зыбкие и неуловимые вещи, и мое угасание длилось долго. Я качался от отчаяния к надежде. Иногда казалось, все вернется — уверенность в себе, сила, удача, но ночами снились страшные и бессвязные сны.

Снилась машина, на которой я еду по улице и не знаю, как ею управлять, как остановить или повернуть руль, а несусь с огромной скоростью вниз на перекресток; снилась война, где я никогда не.

Потом я просыпался и среди ночи начинал снова заниматься, быстро уставал, пил кофе, курил и работал снова, но у меня ничего не получалось. Что-то разладилось в мозгах — тот, второй, человек во мне скорбно молчал, душу охватывал ужас, и все яснее вставало передо мною одно недавнее воспоминание. В последний год учебы в интернате всех мальчиков нашего класса повезли в военкомат. Мы затерялись там среди одногодков, обычных московских призывников, которых сгоняли со всего района.

Испытывая сильное раздражение от бесконечных раздеваний, одеваний, взвешиваний, измерений и осмотров, от сальных шуточек помятого мужика в погонах, за нами надзиравшего, я тупо выполнял, что велели, и желал только, чтобы скорее все кончилось.

Медкомиссия растянулась на целый день, нас гоняли из кабинета в кабинет, и всюду надо было ждать. Я оказался вполне здоров и годен к строевой службе, но, когда стали проверять зрение и я бегло назвал все до одной буквы на предпоследней строчке, раздраженная не меньше моего и уставшая от толпы подростков, прошедших через ее кабинет, врачиха развернула передо мной похожую на детскую книжицу с кружочками разных размеров.

Никакой цифры я не. Она быстро перевернула страницу: Казалось, она надо мной смеется. Вероятно, на моем лице что-то отразилось, и врачиха сказала еще более раздраженно: Я вышел от нее совершенно растерянный, не замечая ничего вокруг и не слыша, что говорил лысый дядька в погонах. Я понял в ту минуту, почему поставила меня в угол Золюшко и почему красные революционные флаги на детском рисунке оказались зелеными.

Я понял, почему всегда хуже других собирал в лесу бруснику и находил грибы, почему иногда брал красную ручку и учителя сердились на сделанные ею упражнения по русскому языку или неверно раскрашенную географическую карту. Я был действительно физически непохож на большинство людей. Тогда я об этом забыл, уверенный, что дальтонизм никак не повлияет на мою жизнь. Но теперь, в отчаянные университетские ночи, когда я сидел и мучился над нерешенными задачами, все отчетливее рисовалась передо мной дразнящая книжка с кружочками, прихотливо образовывавшими красные и зеленые, желтые и синие цифры и геометрические фигуры, но лучший математик Московского университета назвать их не.

Я бродил по пустынному темному зданию, поднимался на верхние этажи, дожидаясь, когда рассосется ночная мгла. Ранним утром выходил в парк и шел к реке. Просил помощи у громадного города, его дорог и камней, у деревьев и домов, куполов церквей и черных птиц. Но город жил своей жизнью, и дела ему не было до душевных и умственных расстройств одного из его маленьких обитателей, которому не хватило природного дара, и чей тонкий голосок сломался так же естественно и легко, как ломается звонкий голос мальчика-подростка в переходном возрасте.

А может быть, и не в этом было дело? Может, погубили меня не недостаточная природная способность, а, скажем, слабый характер или неуверенность в себе, так что минутную усталость, обыкновенный кризис, который в душе каждого человека случается, и, чем он талантливее, тем кризис глубже, я принял за окончательный приговор? Может быть, просто слишком рано сдался и опустил руки и, вместо того чтобы поддержать и ободрить, дать утешение и совет, меня подтолкнул в пропасть злой и безжалостный горбун?

Он встретил меня с неизменным стаканом водки и согнал с колен круглую бабищу, в два раза превосходившую его по объему. У меня перехватило дыхание, будто это не он, а я страдал от астмы. Худое лицо, надменное и презрительное, клочья тронутой сединой курчавой бороды, узкий кривой нос, начинающийся от высокого лба, чернильные глаза, смотревшие равнодушно и отчужденно, а за этой отчужденностью странное удовлетворение, точно он давно меня поджидал.

Евсей Наумович усмехнулся бескровными губами, подошел к полке и снял странную книжку маленького формата в гибкой обложке. Я испугался, что она тоже состоит из тех разноцветных символов, которыми обозначен ответ на не решенные мною задачи, но когда раскрыл, то увидел множество тоненьких-претоненьких страниц шелестящей папиросной бумаги, заполненных убористыми строками.

V После этого у меня началась бессонница. Я ложился спать в обычное время, но в третьем или четвертом часу просыпался и не мог уснуть до утра. Я привык к бессоннице как к болезни и не пытался более ее обмануть, зная, что она меня все равно не отпустит.

Я жил в ту пору в маленькой, похожей на опрокинутый набок гроб келье. По преданию, комнаты в общежитии Главного здания были в два раза больше и рассчитаны на одного человека, но, когда верховному строителю высотки принесли проект на утверждение, он посчитал, что этого будет слишком много, и велел разделить нормальные помещения пополам, отчего они сделались уродливыми.

Раньше это было не важно, но теперь меня стали мучить и запах, и теснота, и узость моего жилища, раздражать тараканы, которых я прежде не замечал, и даже сосед по блоку — щуплый, словно двенадцатилетний ребенок, вьетнамец.

Был ли он недостаточно способен от природы или всему мешало плохое знание русского языка, но учиться ему было трудно. Брезгливые университетские преподаватели ставили заикающемуся азиату плохие оценки, строгое посольство было готово отправить за неуспеваемость на родину, где была у него большая, жившая в нужде и постоянной работе семья.

Студенты смеялись за его спиной, буфетчицы и продавщицы в магазинах хамили в. Однако он не унывал, вымаливал тройки, канючил, брал экзаменаторов измором, дарил им подарки и так добивался. Он даже ухитрился завести русскую подружку, хорошую, стеснительную девочку с факультета почвоведения, которая была уверена, что когда идет по коридору в его комнату, то ее видит весь университет и все знают, зачем и к кому она ходит, хотя я подозревал, что Хунгу куда важнее были практические уроки мудреного славянского языка в постели, нежели сама постель.

Несколько раз вьетнамец пытался со мной сблизиться и предлагал по дешевке джинсы, билеты в театр и редкие книги, но я от всего уклонялся. Моя неуступчивость приводила его в замешательство. Бог знает, зачем ему так важно было иметь со мной хорошие отношения, однако он никогда не упускал меня из виду и дожидался своего часа.

И вот однажды, когда я сидел и листал подаренную Горбунком бельгийскую Библию, псалмы царя Давида и Соломоновы притчи, подробное описание Ноева ковчега и ковчега завета, перечисление имен в коленах израильских царей, останавливаясь на страданиях праведников и наказаниях грешников, поражаясь страшной жестокости человеческой истории, суровости и мстительности ветхозаветного Бога, так похожего на моего Евсея Наумовича, и мне казалось, что все грозные пророчества этой книги направлены против читающего, Хунг прервал мои катехизические штудии, постучавшись в дверь и пригласив на вечеринку.

Только вьетнамцы могли вдесятером набиться в комнатушку, где одному тесно, а потом еще устроить в ней танцы. В углу сидела почвовед Люся с глупеньким треугольным лицом и светлыми кудряшками. Маленький, изрезанный за долгие годы университетской жизни и сменивший множество хозяев стол был уставлен всяческой снедью. Пахло рисом и острыми приправами. Стояла невзрачная вьетнамская водка, в которой плавали коренья экзотического растения, а вся комната звенела от азиатской птичьей речи.

Здесь, среди совершенно чужих людей, впервые в жизни не совладал я с собой, и юной пионеркой понеслась в рай душа. Комната поплыла перед больными глазами чагодайского несчастливца, увеличиваясь в размерах и расползаясь по углам.

Я пытался собрать ее, как разбежавшихся из шкатулки сказочных бычков, вьетнамцы превращались в фантастических существ, и мне чудилось, я понимаю их интонирующий вниз-вверх язык. На этом языке я стал спрашивать одного из них, зачем они бросили свою щедрую землю, что делают в этом городе, где невозможно купить бананы и манго, а вечную зелень с деревьев уносит ветром и на полгода засыпает грязным снегом.

Хунг подливал в мой стакан, стучал по плечу и радостно кричал: Но чем больше я становился пьян, тем пронзительнее делалась обида на мир, и отчаяние, перемешанное со сладкой жалостью к себе, стояло во мне по самое горло. Наскучив глядеть на глуповатую Люсю, сидевшую посреди веселия со сдвинутыми коленками, так похожую на ученицу чагодайской средней школы, и на копошившихся в углах азиатов, я встал у окна и долго смотрел в покрытое изморозью стекло — туда, где за рекой мерцал огнями холодный город, отнявший у меня детство, право на тихую и бессобытийную жизнь, использовавший и за ненадобностью отбросивший.

Вылезла из угла и пригласила меня танцевать белозубая плотная вьетнамочка со смуглым круглым лицом, от которой пахло чужим, дурманящим, как в мастерской моего надменного учителя. Она крепко прижималась ко мне, касался худой шеи острый язычок, но разбуженная обида была сильнее тела. Она застилала ее лицо и прикосновения, я оттолкнул наседавшую девочку, и она нежно меня оставила.

Он говорил и говорил, все хуже справляясь со звуками русской речи, но во мне точно срабатывал внутренний переводчик, и я понимал, что он хочет выразить своим лепетом. Что только по молодости, по незнанию жизни и той среды, в которую попал, я так трагично ко всему относился. Ничего особенного-то ведь не случилось. Нужно просто уйти от одного научного руководителя к другому, перевестись из семинара в семинар, и никто не воспримет это как поражение — мало ли людей уходят от Горбунка, а потом все равно поступают в аспирантуру и пишут диссертации, преподают на факультете и работают в научных институтах.

Я был не первым и не последним, скорее наоборот: Твой не понравился Ли? Он что-то произнес на птичьем языке, и ко мне подошла маленькая тонкая девочка. Она взяла меня за голову и стала втирать в виски мазь, а потом повела в свою комнату. Она делала все очень ловко, совсем не так жадно, как интернатская маркитантка Ниночка Круглова. Я лежал без сил, а она расстегивала мне рубашку, целовала грудь, было щекотно от прикосновений ее маленьких и легких горячих ладоней.

Они ворвались в комнату, где мы лежали на диванчике уже совершенно нагие. При ярком свете узенькая вьетнамочка стала испуганно, мелко трясясь, одеваться, путаясь в белье и не попадая в рукава кофточки.

Я видел отчетливо, как в замедленном фильме их лица — молодые, румяные, с морозца, лица отличников ленинского зачета, студентов-юристов, этой продажной сволочи, которая через несколько лет разнесет по кусочкам мою страну, превратится в адвокатов и юрисконсультов, но покуда еще упоенно играет в коммунизм.

За их спиной появился с болезненной, жалкой приклеенной улыбкой Хунг, замелькало испуганное лицо Люси и ее приговор: Он растерялся и пропустил удар по лицу, но другие заломили мне руки и, пиная ногами, поволокли по коридору.

Не зная, как совладать с этим лукавством, не понимая, какое дело этим азиатам до напившегося русского бузотера, и боясь, что рутинный рейд перерастет в международный скандал, за который по головке не погладят, напишут гадости в характеристиках, не пошлют летом за рубеж или отложат прием в партию, комсомольские парни попятились, скалясь и суля прислать наряд настоящей милиции, которая цацкаться не.

Они хотели уйти красиво. Однако, глядя на обмякших, струсивших дружинников, я вдруг понял, почему испугались и не справились с этим низкорослым народом здоровяки янки.

Но это была последняя мысль моего угасающего сознания, я пошатнулся, упал и дальше ничего не помнил. По всей видимости, предприимчивый Хунг сумел все уладить, потому что проснулся я в своей комнате, один, и никаких последствий, не считая головной боли, от давешнего буйства не.

Я стал неумело открывать ее вилкой, поранил пальцы, но потом припал к горьковатому прохладному напитку. И еще чтобы ответить на вопрос — почему здесь так любят русских и почему русских так манит Индия? Не в генах ли она у нас? И не бродит ли в нашей памяти ощущение некогда общей родины на севере? Можно считать, что эта книга — начало вашего долгого и интересного пути к Индии, ваше хождение за три моря — или другой дорогой, это будет зависеть от того, какой путь вам больше по душе.

Аура человека Йога, укрепление духа …Город Ладнун, штат Раджастхан. Один из самых почитаемых в Индии и за ее пределами. Всемирно известный центр йоги и медитации Йога — это не гимнастика, это скорее физкультура духа Раннее утро. Следуют дыхательные упражнения, связанные с регулированием функции желудка.

Никаких ограничений по возрасту, полу, вероисповеданию. Йоги лечат диабет с помощью дыхательной методики, убивают инсулин в организме. Люди всех возрастов получают полное расслабление. У нас ее мало знают, между тем в Индии она распространена необычайно широко. Министр сельского хозяйства страны рассказывала нам, как буквально спасала своих детей от вечной простуды, легочных болезней и прочих детских хворей регулярными дыхательными упражнениями и солоноватой водой, прогоняемой через носоглотку.

Она вылечилась от аллергии, бессонницы… Женская йога, сантош-йога-мудра, прекрасно действует на работу кишечника, выравнивает артериальное давление. Незатейливая еда, состоящая в основном из проросших гороха или чечевицы, ростков бамбука, овощного супа в любое время дня и манной каши на анисовом масле, а потом крепкий чай с молоком.

Едят все чаще всего сидя на полу. Аскетизм провозглашен тут неотъемлемой частью жизни, он неотделим от йоги. Каждый сам моет за собой металлическую посуду — будь то простой индийский студент, приехавший из соседнего города на несколько дней подправить здоровье и дух накануне сессии, или же титулованный ученый из Сан-Франциско, прилетевший в этот затерянный в глубинах Индии ашрам для прохождения усиленного курса медитации… Здесь же, в Ладнуне, есть центр по изготовлению лекарственных препаратов и нечто вроде поликлиники, где лечат исключительно растительными средствами, изготовленными на основе методики Аюрведы, древнеиндийского учения о предотвращении и лечении всех болезней.

Кажется, что, в отличие от наших стариков, эти больные не ведают и сотой части их недугов, их вообще не следует лечить в нашем понимании этого слова — от давления, артрита, головных болей. Они приходят к врачу, чтобы поднять свой жизненный тонус, которому позавидовала бы и наша молодежь.

Со всеми их проблемами вполне справляются порошки, приготовляемые прямо здесь, в стенах ашрама.

Любовь и голуби

Все они — из коры местных пород деревьев. Аюрведа, как и йога, прежде всего лечит душу, а не тело… Хочется увидеть все близко. И вот он начинается — Всеиндийский чемпионат по йоге в Дели.

Прославленная портупея

Событие достаточно камерное, не то что футбол, это не соревнование по регби, не гонки на верблюдах… Все чинно и празднично. На главную площадь столицы съезжаются главные министры правительства. Начинается шествие участников соревнований. Они, как демонстрация, пройдут по главной улице Дели, показывая тем самым, что йога — всенародное дело всех и каждого. А затем в Чаттарпуре, одном из главных джайниских ашрамов Дели, проходят соревнования. Йога… Без нее Индия немыслима.

Это символ великой страны, которая в представлении людей всего мира неразрывно с ним связана. Четыре основополагающих и взаимозависимых понятия, четыре движущих идеи помогают нам, европейцам, понять суть индийской духовности.

Вот они — карма, майя, нирвана и йога. Историю индийской философии можно было бы написать, отталкиваясь от каждого из этих понятий, но при этом нельзя было бы обойтись без обсуждения остальных трех… Карма… Закон универсальной причинности, связывающий человека с космосом и приговаривающий его к бесконечной череде воплощений. Майя… Загадочный процесс, порождающий и поддерживающий космос, делающий возможным бесконечное вращение колеса существования — майи — космической иллюзии, с которой человеку поневоле приходится мириться до тех пор, пока он не освободится от слепоты и невежества.

Нирвана… Абсолютная реальность, чистое бытие, расположенное за пределами человеческого опыта, нечто бессмертное, нерушимое. И, наконец, йога — действенные методы и техники, суть которых — освобождение, достижение божественного. Все люди, с которыми мы разговаривали во время соревнований, абсолютно свободны. Но освобождение не может быть достигнуто, говорили они, пока человек не отделится от мира, не решит выйти из космического круговорота.

Это является необходимым условием, без которого человек не может познать себя и овладеть. Йогой нельзя овладеть самостоятельно, без помощи наставника, гуру. Все учения типа йоги передавались тысячелетиями из поколения в поколение, из уст в уста. Но в йоге традиция инициации проявляется наиболее ярко, потому что йогин начинает с отречения от мирского — семьи, общества и под руководством гуру направляет свои усилия на то, чтобы преодолеть границы человеческого состояния, человеческую систему ценностей.

Те, кто занимается йогой, а занимаются ей здесь в той или иной степени практически все, очень внимательно относятся к своему питанию. Утренние занятия йогой на крыше ашрама в Чаттарпуре: Нет, это не левитация. Зачем она, если есть такой талант, доступный всем?

Девушки в йоге не отстают от мужчин. Женская йога так же распространена в Индии, как и мужская. Она помогает бороться буквально со всеми болезнями и рожать здоровых детей. Нет, это не гимнастика, это скорее физкультура духа. Многие люди слепо уверовали в свою карму и считают, что там все заранее расписано и нет нужды ни о чем беспокоиться — все равно умрешь тогда, когда тебе на роду написано.

Думать так значит отвергать многовариантность жизни. Она может обернуться к тебе разными сторонами — в зависимости от того, как ты к ней относишься. Она делится на восемь разделов-астаньга: Сюда же относилась помощь при родах и выкидышах; 2 шаканья — офтальмология и отоларингология; 3 качукитса— общая терапия; 4 бхута-видья — лечение психических расстройств, которые, как полагали, являются результатом одержимости злыми духами; 5 каумарабхритья — педиатрия; 6 агадатантра — токсикология; 7 расаяна — фармакология; 8 ваджикарана — изготовление средств, повышающих половую потенцию.

Все эти разделы древней медицины, правда в различной степени, получили развитие в Средневековье. Точную их датировку и первоначальный вид по имеющимся в настоящее время данным установить невозможно. Имена Сушруты и Чараки окружены легендами, согласно которым ученые изложили и истолковали в своих сочинениях знания, полученные от мифических учителей, причем первым наставником был Самосущик Брахма так же, как и в традиции передачи учения упанишад, музыкальной теории и.

В этих самхитах, довольно значительных по объему, медицина предстает как законченная и последовательная система эмпирических знаний и умозрительных рассуждений о различных явлениях строения и жизнедеятельности человеческого организма, нормальных и патологических. Теоретические положения трактатов Сушруты и Чараки, весьма близкие к идеям философской системы санкхья, опираются на отождествление макрокосма и микрокосма. Человеческий организм, выступающий в качестве аналога вселенной, состоит из тех же пяти элементов: Ветер, циркулирующий в дыхательных и пищеварительных каналах, получил особое название — прана, жизненное дыхание.

Значительное место в трактатах занимает описание болезней и систематизация их симптомов. Для правильной диагностики рекомендовалось обращать внимание на общее состояние больного, температуру тела, цвет кожи, осматривать язык, выделения, а при назначении лечения — учитывать не только симптомы болезни, но и такие факторы, как время года, темперамент больного, его вес и. Лечение имело целью восстановить внутреннее равновесие жизненных элементов, поэтому преимущественно назначались лекарства, которые должны были очищать тело и снаружи ванны, обмывания и изнутри рвотные, слабительные.

Большая часть лекарств была растительного или животного происхождения, но применялись также минералы, различные соли и окислы. Изготовлялись они в виде настоек, отваров, мазей, пластырей. Значительное место в лечении заболеваний и профилактике отводилось гигиене и диететике.

Наивысшим достижением аюрведы является ее хирургия. Особое внимание ей уделяет Сушрута. В самхитах перечислены около хирургических инструментов — режущих, шприцев, катетеров, зеркал — и даны подробные наставления по их употреблению. Из трактатов явствует, что врачи того времени умели делать очень сложные операции: Широко применялось хирургическое вмешательство в акушерской практике эмбриотомия, кесарево сечение и пр.

Огромная медицинская литература Средневековья включает работы по терапии, этиологии болезней, справочники по составлению лекарств, словари лекарственных растений, сочинения по гигиене и кулинарии, а также объемные компиляции, излагавшие знания по всем отраслям медицины.

Большинство из этих работ не отличалось самостоятельностью, исключение составляли только трактаты Канады и Шанкарасены, посвященные специально исследованию пульса как главному методу установления диагноза. Наряду с сочинениями классической аюрведы в Индии существовала значительная йогическая и тантрическая литература. Она содержала подробное описание различных органов и их функций, но это описание заметно отличалось от того, которое давалось в трактатах аюрведы.

Вообще йогическая анатомия и физиология не подчинены цели распознавания и лечения болезни, они служат теоретическим обоснованием определенной практики поведения человека, ведущей к его физическому и психическому совершенствованию.

Впоследствии это слово приобрело более широкое значение: Однако в Атхарваведе вратья — жрец ведийского культа плодородия, связанного с ритуальными танцами и самобичеванием. Такой жрец обычно путешествовал по стране в повозке, вместе с женщиной, культовой проституткой, и музыкантом, который аккомпанировал ему во время обряда. До сих пор не вполне ясно, что представляли собой вратьи и каков был их статус.

Их, по-видимому, усиленно обращали в арийскую веру и пытались найти для них место в системе ортодоксального культа. Среди вратьев, вероятно, в основном возникали и развивались новые учения и обычаи. Ко времени создания литературы упанишад аскетизм стал в Индии широко распространенным явлением. Именно аскетам в первую очередь, а не ортодоксальным жрецам-брахманам обязаны своим развитием и распространением новые учения.

Одни аскеты вели отшельнический образ жизни психически больных людей — они обитали в лесной глуши, подвергали себя мучительным испытаниям голодом, жаждой, жарой, холодом, дождем.

Однако наибольшее влияние на развитие философской и религиозной мысли оказали аскеты, не столь крайние в своих обетах, которые занимались в основном психическими и умственными упражнениями, медитацией. Часть из них жила уединенно на окраинах городов и деревень, часть объединялась в группы под руководством старейшего. Были и такие, которые бродили по стране, нередко большими группами, просили милостыню и объясняли свое учение всякому, кто готов был их слушать, а если попадался соперник, то старались победить его в споре.

Одни аскеты ходили совершенно нагими, другие носили самую простую одежду. Индийский аскетизм возник из стремления обрести магическую, сверхъестественную силу. Считалось, что ею обладают брахманы благодаря своему особому рождению и знаниям. Верили, однако, что существовала и иная, чем у брахманов, сила, для достижения которой требовались другие средства.

Аскет, даже предававшийся самым суровым самоистязаниям, мог достигнуть лучшего положения, чем жрецы, служители жертвенного культа. Благодаря тому, что он подвергал свое тело боли и лишениям, перед ним открывалась перспектива безмерного блаженства.

Отшельник, стоявший на низших ступенях социальной лестницы, мог рассчитывать на многое даже в чисто материально-житейском плане. Его ждали почет и уважение, которые никогда не выпадали на долю простого человека, а к тому же полная свобода от забот о хлебе насущном. Однако к аскетизму побуждало и нечто большее. Совершенствуясь в своих упражнениях, отшельник приобретал сверхъестественные способности, недоступные простым смертным.

Он мог видеть прошлое, настоящее и будущее; он поднимался на небо, и боги милостиво принимали его в небесных чертогах; сами божества спускались на землю и посещали его хижину. С помощью волшебной силы, накопленной благодаря аскетическим упражнениям, он мог творить чудеса: По сути дела, магическая власть, ранее приписывавшаяся жертве, теперь стала достоянием аскетов.

В последующие века идея о том, что Вселенная основана и поддерживается посредством жертвы, отступила на второй план. Ее место заняла вера в то, что Вселенная опирается на подвижничество великого бога Шивы, который вечно пребывает в аскетическом трансе в твердынях Гималаев, а также вера в постоянное подвижничество его последователей на земле.

Но если аскетизм имел свои привлекательные стороны для людей духовно малоодаренных, то тем более это относится к людям ищущим, которые подвергали себя лишениям, руководствуясь искренними религиозными мотивами. По мере того как мистические упражнения развивали психические способности аскета, он достигал прозрений, которые нельзя описать словами.

Его душа, перед которой постепенно открывалась тайна мира, поднималась выше мишурных небес, где в великолепии и блеске жили боги. Вместе с этим трансцендентным знанием приходило осознание своей полной, абсолютной свободы. Аскет, который достигал цели своих поисков, побеждал всех победителей.

Во всей Вселенной не было существа столь великого, как. Философское толкование этого мистического знания аскетов было разным в разных сектах, однако его главный смысл был одним и тем. К тому же, как уже не раз отмечалось, оно не отличалось существенно от мистического опыта Запада, если иметь под этим в виду греческую, иудейскую, христианскую и мусульманскую мистические традиции. Однако в некоторых отношениях индийский мистицизм уникален в своем роде: Если другие религии придают мистицизму большее или меньшее значение, то для Индии это основа основ.

Стремительное развитие мистицизма и аскетизма привело к тому, что даже более приземленный и реалистический брахманизм уже не мог их больше игнорировать. Доктрина о четырех этапах жизни, которая впервые излагается в дхармасутрах, помогла странствующему аскету и отшельнику найти свое место в арийской социальной системе. Беседы и проповеди наиболее ортодоксальных из ранних мистиков были собраны и добавлены к циклу брахман — так сложились араньяки и упанишады.

Противодействие притязаниям брахманов и разочарование в жертвенном культе, конечно, играли известную роль, но в основе были глубокие психологические сдвиги, чувство тревоги, беспокойства, которые и привели к росту пессимизма, аскетизма, мистицизма. Время, о котором идет речь, было временем коренных социальных перемен. Древние племенные объединения распадались.

Исчезло чувство взаимной опоры, сплоченности, присущее роду. Несмотря на значительный рост материальной культуры, страх и неуверенность наполняли сердца людей. Именно это острое чувство тревоги перед будущим привело к росту пессимизма и аскетизма в середине I тысячелетия до н.

Атмосфера индийской семьи Где и когда начинается воспитание доброты в человеке? В Индии мало кто знает известный анекдот о женщине, имевшей двухнедельного ребенка, которой сказали, что она уже на две недели запоздала с его воспитанием. Учат всем своим отношением к детям и друг к другу, учат личным примером, учат словами и делами. Терпеливость, которую проявляют в индийских семьях по отношению к детям, просто поразительна.

Каким бы усталым ни чувствовал себя человек, как бы горестно он ни был настроен, он никогда не покажет этого детям. Ни отец, ни мать и никто вообще из старших. Дети растут в атмосфере доброжелательности. Первые слова, которые они слышат в семье, призывают их к доброму отношению ко всему живому. И все это сводится к одному — не делай зла, будь добрым и сдержанным в чувствах. Европейцы, не знающие этой страны и этого народа, часто удивляются тому, что индийские женщины — ну как бы вам сказать?

Они любят красиво одеться — для мужа. Они холят свою кожу, свои волосы, сурмят глаза, окрашивают красной краской пробор в волосах, надевают украшения — для мужа. Они учатся петь и танцевать — для мужа. И если муж жив и здоров, если он предан семье — а это правило, исключения из которого очень редки, женщина счастлива, она ничего больше не желает, ни к чему не стремится.

Во множестве мифов, легенд и преданий воспевается беспредельная преданность женщины своему мужу. Основным образцом, которому следует подражать, является Сита — жена эпического героя Рамы, но славятся также и Дамаянти, и Савитри, и многие.

Авторы книги бывали на многих свадьбах, и женщины семьи всегда приглашали взглянуть на невесту. Заходишь в комнату, видишь в окружении подруг и сестер ярко одетое и богато украшенное существо, с лицом, завешенным гирляндами цветов, дождем ниспадающих со свадебной короны.

Подойдешь, откинешь дзеты с ее лица и встретишь прелестное юное личико и глубокий взгляд, исполненный огромного внутреннего волнения. На лоб вдоль бровей часто бывает нанесена краской линия из точек, которая обводит глаза, спускается на щеки, обходит их мягкий контур и завершается на подбородке. В крыло носа продето тонкое золотое кольцо с жемчугом или драгоценными камнями, с пробора на лоб свисает золотая розетка, тяжелые сверкающие серьги бросают светлые блики на щеки, шея и грудь скрыты под блестящими украшениями, глаза смотрят серьезно.

Перед нами испуганно-трогательный и для наших дней слегка фантастический образ невесты. Она не видит подарка, который ей приносишь, от волнения и усталости она не видит и не чувствует ничего. Наступил самый важный, самый ответственный момент в ее жизни — ее отдают мужу. Отдают навсегда, безвозвратно, без права на расторжение брака. Ее растили и воспитывали только для этого, ее готовили только к.

Жених по обычаю должен приехать на коне в сопровождении своих родных и друзей. И обычно так он и приезжает. Поезд жениха движется медленно-медленно.

Впереди идут оркестранты в ярких мундирах и тюрбанах. За ними несколько друзей жениха движутся в танце иногда, впрочем, танцоров и нанимаютзатем в окружении нарядной толпы своих близких едет украшенный цветами и золотыми гирляндами жених в свадебной короне. Конь белый, с плюмажем, тоже весь украшенный и в раззолоченной наборной сбруе.

Перед женихом на седле часто сидит мальчик — младший его брат или племянник. Он является символическим участником свадебного обряда. Его присутствие означает, что в случае смерти жениха он станет мужем девушки и в дальнейшем обязуется также заменить ее детям отца.

Надо сказать, что это не только символ. Древний обычай братской полиандрии, когда несколько братьев становились мужьями одной женщины, доныне жив в Индии и иногда практикуется в среде так называемых низких каст, в среде же высоких каст сохраняется только обычай привозить с собой на свадьбу младшего мальчика семьи.

В штате Керала и сейчас известна полиандрия многомужествоимевшая сравнительно недавно широкое распространение, причем здесь она была распространена в основном в среде высоких каст… Так едет жених. Часто он держит в руке меч — тоже символ того, что он с боя возьмет невесту, победив всю ее мужскую родню. И так было когда-то — отбивали, умыкали, брали силой. Индийцы в большинстве своем не признают такой формы брака, но и запрета на нее.

Иногда она встречается у некоторых племен и. Над женихом несут зонт на длинном шесте. Зонт — знак царской власти, знак власти. А вокруг процессии, и впереди нее, и в ее рядах идут люди-лампы, живые подставки, на головах которых ослепительно сияют карбидные лампы.

Медленно-медленно идет ярко озаренная процессия. Вот она вступает на улицу, ведущую к дому невесты. Или к тому дому, который снят под свадьбу. Во дворе приготовлен пандал — специальный помост под навесом. Шесты навеса перевиты яркой фольгой и гирляндами цветов.

Здесь они сядут рядом, и брахман проведет весь обряд, в котором будет много-много разных обязанностей у родителей жениха и невесты, а если нет родителей, то у старших братьев и их жен. Надо будет по указаниям брахмана в должный миг в сопровождении должной молитвы омыть ноги жениху и невесте, окрасить их красной краской, надеть ей на пальцы ног серебряные обручальные кольца, дать жениху и невесте вкусить топленого масла и.

Для них совьют особый шнур и свяжут их друг с другом. Крепкие жилы уже не связуют ни мышц, ни костей их; Вдруг истребляет пронзительной силой огонь погребальный Все, лишь горячая жизнь охладелые кости покинет: Вовсе тогда, улетевши, как сон, их душа исчезает. Тогда мне явились Призраки жен — их прислала сама Персефона; то были В прежнее время супруги и дочери славных героев; Черную кровь обступили они, подбежав к ней толпою; Я же обдумывал, как бы мне их вопросить почередно Каждую; вот что удобнейшим мне наконец показалось: Меч длинноострый немедля схватил и, его обнаживши, К крови приблизиться им не дозволил я всею толпою; Друг за другом они по одной подходили и имя Мне называли свое; и расспрашивать каждую мог.

Сердце свое Энипеем, рекою божественно светлой, Между реками земными прекраснейшей, Тиро пленила; Часто она посещала прекрасный поток Энипея; В образ облекся его Посейдон земледержец, чтоб с нею В устье волнистокипучем реки сочетаться любовью; Воды пурпурные встали горой и, слиявшись прозрачным Сводом над ними, сокрыли от взоров и бога и деву.

Прежде чем полный свершится Год, у тебя два прекрасные сына родятся бесплоден С богом союз не бываети их воспитай ты с любовью. Но, возвратяся к домашним, мое называть им страшися Имя; тебе же откроюсь: Так он сказав, погрузился в морское глубокое лоно. В срок от нее близнецы Пелиас и Нелей родилися; Слуги могучие Зевса эгидоносителя были Оба они; обладая стадами баранов, в Иолкосе Тучнополянистом жил Пелиас; а Нелей жил в песчаном Пилосе.

Гордо хвалилась она, что объятия Дий отворил ей: Были плодом их любви Амфион и Зефос; положили Первое Фив семивратных они основанье и много Башен воздвигли кругом, поелику в широкоравнинных Фивах они, и могучие, жить не могли б без ограды. Амфитрионову после узрел я супругу Алкмену; Сына Геракла, столь славного силой и мужеством львиным, Зевсу она родила, целомудренно с ним сочетавшись.

После явилась Мегара; Креон, необузданно смелый, Был ей отцом; а супругом Геракл, в испытаниях твердый. Вслед за Мегарой предстала Эдипова мать Эпикаста; Страшно-преступное дело в незнанье она совершила, С сыном родным, умертвившим отца, сочетавшися браком. Скоро союз святотатный открыли бессмертные людям. Петлю она роковую к бревну потолка прикрепивши, Ею плачевную жизнь прервала; одинок он остался Жертвой терзаний от скликанных матерью страшных Эриний. После явилась Хлорида; ее красотою пленяся, Некогда с ней сочетался Нелей, дорогими дарами Деву прельстивший; был царь Амфион Иасид, Орхомена Града минийского славный властитель, отец ей; царица Пилоса, бодрых она сыновей даровала Нелею: Нестора, Хромия, жадного почестей Периклимена; После Хлорида и дочь родила, многославную Перу, Дивной красы; женихи отовсюду сошлись, но тому лишь Дочь непреклонный Нелей назначал, кто быков круторогих С поля Филакии сгонит, отняв у царя Ификлеса Силой все стадо.

Беспорочный взялся прорицатель Смелое дело свершить; но ему положили преграду Злая судьба, и темничные узы, и пастыри стада. Но когда миновалися месяцы, дни пробежали и годы, Круг совершился и Оры весну привели, — Ификлесу Тайны богов он открыл; Ификлесова сила святая Узы его прервала, и исполнилась воля Зевеса.

Славная Леда, супруга Тиндара, потом мне явилась; Ей родилися от брака с Тиндаром могучим два сына: Оба землею они жизнедарною взяты живые; Оба и в мраке подземном честимы Зевесом; вседневно Братом сменяется брат; и вседневно, когда умирает Тот, воскресает другой; и к бессмертным причислены оба.

Отос божественный с славным везде на земле Эфиальтом. Щедрая, станом всех выше людей их земля возрастила; Всех красотой затмевали они, одному Ориону В ней уступая; и оба, едва девяти лет достигнув, В девять локтей толщиной, вышиною же в тридевять. Дерзкие стали бессмертным богам угрожать, что Олимп их Шумной войной потрясут и губительным боем взволнуют; Оссу на древний Олимп взгромоздить, Пелион многолесный Взбросить на Оссу они покушались, чтоб приступом небо Взять, и угрозу б они совершили, когда бы достигли Мужеской силы; но сын громовержца, Латоной рожденный, Прежде, чем младости пух отенил их ланиты и первый Волос пробился на их подбородке, сразил их обоих.

Федру я видел, Прокриду; явилась потом Ариадна, Дочь кознодея Миноса: Так говорил Одиссей, — все другие сидели безмолвно В светлой палате, и было у всех очаровано сердце. Станом, и видом, и силой Разума всех изумляет нас гость чужеземный. Хотя он Собственно мой гость, но будет ему угощенье от всех нас; В путь же его отсылать не спешите; нескупо дарами Должно его, претерпевшего столько утрат, наделить нам: Тут поднялся Эхеной, благородного племени старец, Ранее всех современных ему феакиян рожденный.

Ответствовал так Алкиной благородному старцу: Но странник, хотя и безмерно спешит он В путь, подождет до утра, чтоб имели мы время подарки Наши собрать; отправленье в отчизну его есть забота Общая всем вам, моя ж наипаче: Ему отвечая, сказал Одиссей хитроумный: Он умолкнул; ему Алкиной отвечал дружелюбно: Ты не таков; ты возвышен умом и пленителен речью.

Повесть прекрасна твоя; как разумный певец, рассказал ты Нам об ахейских вождях и о собственных бедствиях; кончить Должен, однако, ты повесть. Скажи ж, ничего не скрывая, Видел ли там ты кого из могучих товарищей бранных, Бывших с тобой в Илионе и черную встретивших участь? Ночь несказанно долга; и останется времени много Всем нам для сна безмятежного.

Так говорил он; ответствовал так Одиссей хитроумный: Тяжко, глубоко вздохнул он; заплакали очи; простерши Руки, он ими ко мне прикоснуться хотел, но напрасно: В волнах ли тебя погубил Посейдон с кораблями, Бурею бездну великую всю всколебавши? На суше ль Был умерщвлен ты рукою врага, им захваченный в поле, Где нападал на его криворогих быков и баранов, Или во граде, где жен похищал и сокровища грабил?

Нет, не в волнах с кораблями я был погублен Посейдоном, Бурные волны воздвигшим на бездне морской; не на суше Был умерщвлен я рукою противника явного в битве; Тайно Эгист приготовил мне смерть и плачевную участь; С гнусной женою моей заодно, у себя на веселом Пире убил он меня, как быка убивают при яслях; Так я погиб, и товарищи верные вместе со мною Были зарезаны все, как клычистые вепри, которых В пышном дому гостелюбца, скопившего много богатства, Режут на складочный пир, на роскошный обед иль на свадьбу.

Часто без страха видал ты, как гибли могучие мужи В битве, иной одиноко, иной в многолюдстве сраженья, — Здесь же пришел бы ты в трепет, от страха бы обмер, увидя, Как меж кратер пировых, меж столами, покрытыми брашном, Все на полу мы, дымящемся нашею кровью, лежали. Громкие крики Приамовой дочери, юной Кассандры, Близко услышал я: Нет ничего отвратительней, нет ничего ненавистней Дерзко-бесстыдной жены, замышляющей хитро такое Дело, каким навсегда осрамилась она, приготовив Мужу, богами ей данному, гибель.

Но для тебя, Одиссей, от жены не опасна погибель; Слишком разумна и слишком незлобна твоя Пенелопа, Старца Икария дочь благонравная; в самых цветущих Летах, едва сопряженный с ней браком, ее ты покинул, В Трою отплыв, и грудной, лепетать не умевший, младенец С ней был оставлен тогда; он, конечно, теперь заседает В сонме мужей; и отец, возвратясь, с ним увидится; нежно К сердцу родителя сам он, как следует сыну, прижмется… Мне ж кознодейка жена не дала ни одним насладиться Взглядом на милого сына; я был во мгновенье зарезан.

Выслушай, друг, мой совет и заметь про себя, что скажу я: Сам же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая: Мог ли ты что-нибудь сведать о сыне моем?